От голода, от ветра ледяного во мне все силы собрались в одну горячую тугую точку… Точка такая может все на свете…

(Пауза.)

Джонсон, ты что? Помочь? ДЖОНСОН: Я сам — не беспокойся… Я, Флэминг, выхожу… ФЛЭМИНГ: Куда же ты?.. ДЖОНСОН: Так, — поглядеть хочу я, не видать ли чего-нибудь. Я, может быть, пробуду довольно долго ФЛЭМИНГ: Ты — смотри — в метели не заблудись… Ушел… Вот чудо: может еще ходить, хоть ноги у него гниют…

(Пауза.)

Какая буря! Вот палатка дрожит от снегового гула… КИНГСЛИ:

(бредит)

Джесси, моя любовь, — как хорошо… Мы полюс видали, я привез тебе пингвина. Ты, Джесси, посмотри, какой он гла… гла… гладенький… и ковыляет… Джесси, ты жимолость

(Смеется.)

ФЛЭМИНГ: Счастливец… Никого-то нет у меня, о ком бы мог я бредить… У капитана в Лондоне жена, сын маленький почти вдова… У Джонсона — не знаю, мать, кажется пойти гулять. Смешной он, право, — Джонсон. Жизнь для него — смесь подвига и шутки, не знает он сомнений, и пряма душа его, как тень столба на ровном снегу… Счастливец… Я же трус, должно быть: меня влекла опасность, — но ведь так же и женщин пропасти влекут. Неладно я прожил жизнь… Юнгой был, водолазом; метал гарпун в неслыханных морях. О, эти годы плаваний, скитаний,